Пророческие слова. Воспоминания алексеевского охотника о родителях и послевоенных годах

Родился я во второй день нового года. В детстве меня эта дата нисколько не волновала, а вот с возрастом понял, что отмечать два праздника подряд — накладно для здоровья. С юных лет мне в жизни везло: в 13 лет родители купили ко дню рождения в подарок красивый баян и самоучитель; в 14-ть отец, колхозный тракторист и фронтовик Великой Отечественной войны, научил меня водить свой мотоцикл с коляской — «ИЖ-56». Всю весну, лето и осень я смело возил на нём корм с полей и луга домашним животным: кроликам и тёлочке Милке, которая спустя время выросла в высокоудойную бурёнку.

Отец был передовым механизатором в колхозе имени Чапаева, мама работала в местной больнице. Оба хорошо зарабатывали и для меня — единственного сына — денег не жалели. В 15 лет купили мне одноствольное охотничье ружьё «ИЖ-1» 16-го калибра. Покупке его сопутствовала моя крепкая дружба со старшим охотником, соседом Захаром Антоновичем Рыжих. Он как-то спросил моего отца: «Ваня, сколько ещё твой Петруха будет ходить со мной на охоту с палкой загонщика? — и добавил: — Да купите вы ему одностволку, а я возьму его на поруки до совершеннолетия».

Мой отец, Иван Прокофьевич, был в большом авторитете у деда Захара и его жены Матрёны Петровны. У деда с бабкой было четыре сына: Иван, Николай, Алексей и Андрей. Отец мой и их сын Иван были одногодки, вместе до войны ходили в школу, вместе пасли колхозный скот, вместе в один день весной 1943 года собирались в армию и на фронт. Расстались они на призывном пункте в городе Лиски Воронежской области, и после войны им встретиться не пришлось: Иван Захарович Рыжих пропал без вести, от него пришло с фронта всего несколько писем.

Хорошо помню, как бабушка Матрёна приходила к нам в гости и всякий раз упрашивала моего отца, сильно уставшего после колхозной работы, рассказать ей, как выглядел её пропавший в горниле войны Ваня в последний раз, ещё живым, на сборном военном пункте, о чём они говорили, мечтали…

Отец, всякий раз тяжело вздыхая, рассказывал ей одно и то же, повторяя: «Может, он ещё найдётся…». Бабушка, плача, отвечала: «Спасибо» и горестно уходила домой. Моя мама, Вера Филипповна, старалась успокоить старуху, говорила: «Бог даст, найдётся ваш сыночек Ванюша». «Ой! — отвечала ей старуха, — Вера ты, Верочка, мне хотя бы знать, где его могила, я бы к ней пешком ушла, без крыльев улетела бы…». Мама давала ей какую-то успокоительную таблетку, и та со слезами на глазах уходила домой.

Я понимал: молодо страшное горе бабушки Матрёны, всякий раз молча слушал её плач и слёзы, а отец старался быть особо вежливым, несмотря на вечную занятость, молча провожал её домой, напоминая ей: «Брат Алексей, он ведь человек военный, пишет во все концы страны, может, найдётся мой годок Ваня…».

Семнадцатилетним парнем я встретил Новый 1966 год. Отпраздновал сразу два праздника и накануне Рождества Христова во второй половине дня отправился на охоту со словами: «Поколядую кого-либо у матушки-природы, может, зайчишку косого, а может, рыжую лисичку хвостатую». Снежная морозная погода, новые широкие охотничьи лыжи, праздничное настроение мне помогли быстро дойти к заветным с дичью полям, балкам и оврагам. Там я без труда скоро нашёл свежий след зайца-русака и вскоре выстрелом поднял с лёжки «косого». Но, увы, мой выстрел оказался неудачным, я только ранил зайку. Обидно до слёз, но надо подранка добрать, чего бы это не стоило — так учил меня дед Захар. «Зверёк не должен мучаться и страдать из-за мазилы-охотника», — говорил старик много раз.

Налегая на лыжи, я побежал тропить подранка. Он часто ложился отдыхать, забирался в заросли бурьяна и чапыжника, путал следы, но ещё бойко уходил от преследования. Вечерело. На небе появился молодой месяц. Засияли первые звёзды. Подранок залез в занесённые снегом осоки осушенного болота. И только тут я понял: он завёл меня в Красногвардейский район под село Прудки. И вот конец: выстрел — и зверёк ушёл из жизни.

Стреножив добычу, закинув её за спину, я поднялся с ней в поле, к скирде соломы. Решил отдохнуть. Присел на сухую солому и задумался. Сколько раз дед Захар говорил мне: «Заведи себе гончую собаку, она будет твоим надёжным помощником на охоте, или бери с собой мою гончую Лютру». Да, если бы была у меня сегодня хорошая собака, так далеко за подранком я бы не зашёл.

В скирде соломы просидел, пока не продрог. Встал, стряхнул прилипшую на одежду солому, и ноги на лыжах сами собой понесли уставшее тело домой. Бежалось легко и весело после удачной охоты.

На подходе к Кутырской балке, когда уже замигали огни родного села, что-то на правой лыже треснуло — это оборвалось крепление. Беда — до дома ещё оставалось километров девять-десять. На одной лыже по снежному полю — это гроб. Снял брючной ремень, кое-как приладил крепёж и уже не побежал, а тихо побрёл домой. Таким образом к 10 часам вечера я подошёл к родному селу. Уморился до чёртиков! Чтобы подойти к дому, надо было пройти черед колхозный конский ипподром, огород и дом деда Захара. Во дворе его меня весёлым лаем встретила Лютра, а следом за ней и сам дед с мигающим фонарём «летучая мышь» в руках. Из сарая вышла бабушка Матрёна с ведром молока — видимо, только что подоила бурёнку.

Дед Захар весело спросил, почему иду с охоты так поздно. Он с бабушкой собрался в церковь на богослужение в честь Рождества, да бурёнка задержала. «Она, кормилица, недавно отелилась, телёночек молочка хочет. Вот и задерживаемся мы с бабкой к вечерней службе. Пусть Бог простит нас, телёночек — этот тот же ребёночек, его вовремя надо кормить…»

Старик при свете фонаря выглядел молодцевато. Одет он был в светлый военный полушубок, военную шапку-ушанку и начищенные до блеска кожаные сапоги. Трудно было поверить в то, что этот человек прошёл две войны: Финскую и Великую Отечественную.

Глядя на меня и старуху, дед гордо сказал: «Да, бабка, повезло Петрухе, посмотри, какого красавца он добыл. Такого матёрого зайца обхитрил и взял без гончей собаки. Это уже искусство для молодого охотника».

Дедова похвала взбодрила меня, на время снялась усталость дня, добавила свежих сил и духа. Бабушка Матрёна, жмурясь, посмотрела на мой трофей и тихо сказала: «Теперь ему удача на охоте будет до самой Пасхи — Светлого Христова Воскресения».

Старики поспешили в церковь, а я к себе, к домашнему теплу и уюту. Слова бабушки Матрёны Петровны об удаче долгое время будоражили мои мысли, но на деле они оказались пророческими… Зимняя охота в тот год продолжалась до 10 февраля. До её конца я успел добыть ещё пять зайцев и одну рыжую полёвку. На весенней охоте «по перу» успешно подстрелил в один день двух кряковых уток, а в лесу, во время вечерней тяги, — красавца-вальдшнепа. Слова старухи сбылись — весенняя охота десятидневным сроком прошла до Пасхи. Сбылся и наказ деда Захара: в ту весну я приобрёл себе породистого гончего щенка Альпу.

Давно нет в живых добрых соседей-стариков, нет моих любимых, милых родителей, но память о них жива и неувядаема.