В личной жизни. К 120-летию со дня рождения известного алексеевца Андрея Павловича Кириленко

В советское время о подробностях личной жизни высших партийных и государственных деятелей широкая общественность не ведала. Биографии были потаёнными. Считалось, чтобы не возникало пересудов, фамилия «не должна гулять по свету». Потому жизнеописания были «отлакированными» и нередко походили одно на другое. Понятно, что интерес к тем публичным людям, кто по великим торжествам стоял на трибуне мавзолея Ленина, был повышенным. По правде сказать, были обнародованы жизненные подробности этих лиц или скрыты — всё равно о них появлялись домыслы, а то и сплетни. Такова участь публичных деятелей.

В настоящее время мы можем узнать намного больше о личных качествах и характере нашего знатного земляка Андрея Павловича Кириленко. Наиболее детально они воссозданы в воспоминаниях его сына Анатолия. Извлекаем их полностью из книги «Притяжение малой родины» (2006 г.). То есть узнаём из первых уст сведения — искренние и незамутнённые. «Мои первые воспоминания об отце относятся к 1945-1946 годам, когда я, моя сестра и мама вернулись из эвакуации в Запорожье. Мне было тогда пять лет. Отец работал вторым секретарём обкома партии и отвечал за восстановление разрушенной в ходе войны промышленности Запорожья. Дел было много, и он задерживался до поздней ночи.

Когда он уходил на работу, я ещё спал, а когда возвращался, уже спал. Так что видел его только по выходным дням. Это были очень радостные часы.

Мы собирались всей семьёй за обеденным столом или, когда была хорошая погода, ехали на Днепр купаться. Отец хорошо плавал, заплывал подальше от берега, ложился на спину и так мог лежать на воде очень долго. Один раз его отнесло течением так далеко, что пришлось посылать за ним моторную лодку.

Иногда отец брал меня с собой в однодневные деловые поездки по области. В Запорожье я ездил с ним на разрушенный Днепрогэс. Мы подъехали к плотине, которая была в двух местах полностью разрушена, и в эти проёмы со страшным рёвом перекатывались воды Днепра. Было немного страшно, но очень интересно.

В Николаеве припоминается поездка с посещением близлежащих колхозов, а также рыбаков, с которыми мы вместе вытягивали сети с уловом из реки. Очень запомнились поездки на открытие летних военных лагерей, куда отец брал меня два или три раза. Там всегда был военный парад, осмотр военного городка, военной техники, а однажды даже небольшой поход на настоящем торпедном катере. Для меня, мальчишки, это было большим событием».

Анатолий Андреевич выделяет педагогический подход отца, вспоминая, что он очень любил сына и дочь, но старался не баловать их. Для мальчика было большим праздником получить в подарок трёхколёсный велосипед. Конечно, сразу после войны возможности были ограничены, но позже, когда они появились, отец всегда старался сдерживать детские желания в приобретении не столь необходимых вещей. В результате воспитал в них сдержанность и скромность. Сын благодарен отцу за такой подход к жизни. Впоследствии он неоднократно убеждался в мудрости такого воспитания и находил понимание у своих товарищей и коллег по работе.

«Отец был очень компанейским человеком, — отложилось в памяти Анатолия Андреевича, — любил встречи с друзьями и коллегами, любил застолья по большим праздникам. Эти встречи часто проходили у нас дома, и мы, дети, становились их свидетелями, а иногда и участниками. Всегда всё проходило прилично и достойно: стол, музыка, танцы и обязательно песни. У отца хороший сильный голос, хороший слух, и он очень любил украинские песни, особенно «Дивлюсь я на нэбо, та й думку гадаю…», а также «Споёмте, друзья, ведь завтра в поход…». Эта любовь к застольной песне сохранилась у него на долгие годы в период жизни в Николаеве, Днепропетровске, Свердловске и в Москве».

На минуту прервём воспоминания и заметим, что любовь Кириленко к душевной песне наиболее ярко описана в последующей главе. Анатолий Андреевич унаследовал это отцовское увлечение, о чём написал в своих заметках. Предоставим ему слово вновь.

«Стремление отца сблизить в неформальной обстановке коллектив руководителей области, в которую его направляли на работу в качестве первого лица, вначале вызывало лёгкое непонимание, так как при прежнем руководстве этого не было. На самом же деле это больше объединяло людей и позволяло более эффективно решать производственные и хозяйственные задачи. Такой подход к неформальным корпоративным встречам широко используется во всём деловом мире и у нас в стране. Но тогда это было в новинку».

Чем ещё увлекался Кириленко? Продолжим воспоминания Анатолия Андреевича.

«Большой страстью отца была рыбалка, а впоследствии охота. На государственных дачах, где мы жили в Николаеве, Свердловске и Москве, всегда был какой-нибудь водоём (река, озеро, пруд). И на выходной день обязательно рыбачили.  Улов не всегда был удачен, но само занятие нас очень увлекало и сближало. И будучи в отпуске на море, мы частенько ходили на рыбалку, а затем на ужин жарили или коптили выловленную свежую рыбу. Очень приятные и тёплые воспоминания остались у меня от отдыха на Днепре, куда выезжали друзья отца с семьями купаться, загорать, ловить рыбу.

Что касается охоты, то этим отец стал заниматься, живя уже в Москве. Обычно на охоту ездили два-три члена Политбюро, которые обсуждали там и деловые вопросы. Как-то ещё в Свердловске отец взял меня на охоту. Но мне этот вид досуга не понравился, и я больше не ездил.

Отец проявлял активный интерес ко всему новому. Когда мне купили первый фотоаппарат, он помогал в его освоении. Мы с ним вместе фотографировали, затем проявляли плёнки и печатали снимки. В тёмной комнате с красным светом он всегда с интересом наблюдал, как в ванночке с проявителем появлялось изображение на фотобумаге. Позже он брал фотоаппарат с собой в отпуск, и после возвращения у меня было много работы. Когда появилась кинокамера, он также с интересом участвовал в её использовании, но уже только в части съёмок».

Человеку, чьё детство прошло в сельской местности, близко чувство природы. Сын отмечает:

«Отец очень любил пешие прогулки. Возвращаясь с работы, он часто за 3-5 километров до дачи выходил из машины и шёл по лесной дороге. По выходным дням и на отдыхе он гулял по парку, взяв с собой небольшой транзисторный приёмник. Мы иногда присоединялись к нему на этих прогулках. На отдыхе после обеда примерно час играл на бильярде. И обыграть его редко кому удавалось.

Одним из увлечений отца было приготовление кулеша — полевого супа из курицы с пшеном. Для нас, домашних, это было праздником: во-первых, удавалось длительное время пообщаться с отцом, а во-вторых, блюдо получалось очень вкусным. Но для этого мероприятия должны были совпасть три обстоятельства: свободное время у отца, хорошее настроение и хорошая погода. Если всё складывалось, то домашние принимали в нём активное участие.

На поляне подальше от дома сооружался небольшой очаг из кирпичей, приносили дрова и сучья из леса, разводили огонь. Когда подготовительная работа была проделана, к процессу подключался отец в фартуке, иногда в поварском колпаке. Всё делал сам: определял последовательность погружения в кастрюлю того или иного компонента, его количество, время варки. Ни на минуту не отходил от кастрюли, всё помешивал, пробовал. А мы тем временем накрывали на стол недалеко от костра. И, когда всё было готово, сам разливал кулеш по тарелкам, и все садились за стол. Ещё раз повторю — это было очень вкусно и здорово. Я очень жалею, что не перенял у него это умение.

Вторым кушаньем, которое любил готовить отец, была уха. Весь процесс был аналогичен изложенному выше, и результат получался такой же.

Третье блюдо, которое изредка готовилось у нас на даче с участием отца, — это узбекский плов. Ответственным и главным исполнителем становился водитель персональной машины отца, узбек Иргаш Алиевич Алиев. У него был специальный казан, какие-то мешалочки, черпалочки, специальные приправы. Отец очень интересовался этим процессом, внимательно его изучал и впоследствии под наблюдением Иргаша сам готовил такой же вкусный плов».

Будет кстати прервать заметки Анатолия Кириленко и включить эпизоды из воспоминаний Леонида Енина. Читаем:

«Знаю, что Андрей Павлович любил кашеварить и по возможности предпочитал простую крестьянскую еду. Во время одного из его приездов в Алексеевку для угощения мы приготовили отварные свиные ноги. Андрей Павлович намеревался переложить вкусное кушанье к себе на тарелку, да врач, сопровождавший его, задержал руку и промолвил: «Вам нельзя!». «Но я же на родине, можно ведь сделать исключение», — взмолился Кириленко. «Вот каша, это можно». «Сам её ешь», — огорчённо сказал наш гость.

Однако нельзя сказать, что к этому блюду он относился вовсе отрицательно. К другому его визиту я сам приготовил кашу по рецепту, которому научил меня ещё в молодости отец. Андрей Павлович ел её с удовольствием. Когда уезжали, его врач попросил наложить каши для лётчика, который ждал их в Старом Осколе. Значит, вкусным блюдом хотели угостить и других».

Вернёмся к мемуарным записям Анатолия Кириленко. В них неторопливость чувств сменяется сыновним взглядом на то, как выкроилась судьба отца.

«Я уже говорил, что такие воскресные трапезы становились праздником для нас, детей, а затем и внуков отца. Дело в том, что уже в Москве, будучи секретарём ЦК и членом Политбюро, он, как и прежде, всё своё время и силы, а соответственно и здоровье, отдавал работе. Возвращаясь с работы часов в девять (летом мы все жили у него на даче), ужинал, брал привезённую с собой толстую папку с документами и уходил работать до 11-12 часов. И так каждый день. Поэтому мы виделись с ним только во время ужина и иногда во время завтрака, если совпадали наши часы отъезда на работу. А когда в выходные дни выдавался час-другой для общения с ним — это было здорово.

Поэтому все вопросы, требующие его участия или совета, в предварительном порядке прорабатывались с нашей мамой, которая, зная позицию отца, обсуждала их с нами и постепенно готовила почву для разговора с ним.

Иметь отцом большого партийного и государственного деятеля очень почётно и престижно, но в личностном отношении очень сложно. Мы знали о его делах из сообщений печати, радио, телевидения, иногда по ночным тревожным звонкам, когда происходили какие-нибудь происшествия в стране, но никогда дома он их на обсуждал и не информировал нас ни о каких своих служебных делах. И мы со своей стороны старались по пустякам его не беспокоить. О таких отцах говорят: «Строг, но справедлив». Когда у нас возникали действительно серьёзные вопросы, требующие его участия, он всегда входил в наше положение и находил самое оптимальное решение.

В последние годы, когда болезнь отца начала прогрессировать и он ушёл на пенсию, с ним стало проще общаться. Он стал добрее и мягче, мы начали ощущать его большую потребность в нашем присутствии. Мы, как могли, скрашивали его жизнь, часто навещали, помогали маме в уходе за ним.

В заключение хочу сказать, что для нас, его детей, внуков и правнуков, отец всегда был и остаётся авторитетом и примером беззаветного служения своему делу, своей стране. И мы стремимся прививать своим детям и внукам его ответственное отношение к делу, к людям, с которыми живёшь и работаешь».

Многие, кому доводилось общаться с Андреем Павловичем, отмечали его общительность, склонность к шуткам и прибауткам.  Первый секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев вспоминал визиты к Кириленко: когда он приходил, тот нередко начинал разговор об охоте или рыбалке: «Всегда весёлый, довольный. На столе у него орехи — очень их любил». Потом интересовался: «Ну, что у тебя? С чем пришёл?».

Чтобы у читателя не создалось впечатление о желании автора этих строк нарисовать образ идеального героя, скажем, что такого человека сложно отыскать среди политических деятелей. Да вообще среди людей. И Андрею Павловичу ничто человеческое не было чуждо. По воспоминаниям хорошо знавших его партийцев, он бывал требователен, иной раз резковат в общении, порой мог вставить крепкое словцо. К тому же в центре политической жизни — всегда столкновение характеров, мнений, проявление амбиций. Это накладывало отпечаток на темперамент. Об этом веско напоминают мемуары-откровения бывших членов Политбюро ЦК КПСС, секретарей ЦК и лиц, приближённых к ним.

В среде алексеевцев после открытия бюста началось ожидание приезда Андрея Павловича, который, наверняка, пожелает увидеть себя в бронзе и оценить мастерство скульптора. Многим, конечно, хотелось встретить   знаменитого земляка у памятного места.

Андрей Павлович приехал много месяцев спустя, летом 1978 года, когда центр города благоухал в цветах. Он встретился с активом горкома компартии, вместе с сопровождавшими лицами возложил цветы к памятнику В. И. Ленину на площади Победы, постоял у Вечного огня и по скверу на улице Гагарина направился к бюсту.

Алексеевцам довелось впервые наблюдать, как человек во плоти встречался с собой, изваянном в металле. Андрей Павлович внимательно осмотрел себя, зашёл с одного бока, с другого и направился к землякам. На ходу, показывая большим пальцем левой руки через плечо назад, спросил:

— Ну что, похож он на меня?

И толпа дружно ответила:

— Похож, очень похож!

— Я и сам вижу, — согласился гость.

Невысокого роста, в ладно пригнанном сером костюме. Андрею Павловичу было уже за 70, но назвать стариком у собравшихся не повернулся бы язык. Не было никаких фото- и кинокамер, да из пишущей братии тоже. В общем, встреча с народом проходила без всякого сценария. Не было заметно никакой охраны. Если и присутствовали, как говорится, лица в штатском, то, значит, действовали они вполне профессионально. А на гранитном пятачке никто никого ни от кого не оттеснял и не заслонял.

От бюста Кириленко с группой лиц направился на родную улицу Моспанова, ныне Старых Большевиков. Он прошёл мимо памятного ему Свято-Троицкого храма. Спускаясь вниз, что-то рассказывал попутчикам. Вероятно, вспоминал детские и юношеские годы, прошедшие на этой улице. Возле многоэтажного дома по бывшей улице Нижней, ныне Победы, на месте которого стоял родительский дом, Андрей Павлович остановился. Увидел двух женщин, направился к ним. Одна из них, Нина Шестакова вспоминала:

«Я разговаривала с тётей Феней Михайловской. Мы видели, что по улице к нам спускается группа мужчин. Когда они подошли поближе, узнали первого секретаря горкома Л. В. Енина, а потом ахнули, когда к нам приблизился узнаваемый по портретам Андрей Павлович Кириленко. Он поздоровался с нами и стал интересоваться, не живём ли здесь. Тётя Феня назвала себя и промолвила, что помнит Андрея Павловича в юности. Ведь она выросла на этой улице. Андрей Павлович оживился, начались воспоминания. Зашла речь и о моей бабушке Марии Павловне.

— Так я её внучка, — вмешалась в разговор.

Воспоминания продолжились».

Что можно сказать об этой встрече алексеевцев со знатным земляком возле его монументального портрета в центре города? Общение с Андреем Павловичем проходило доступно, без «сценария», не сравнить с сегодняшними «демократичными» массовыми эпизодами руководящих лиц. Доброжелательные и приветливые чувства алексеевцев имеют веские основания — они вызваны заботливым и сыновним отношением Кириленко к нуждам малой родины на берегах Тихой Сосны.